я

Мы в ответе за тех...

    Я  хочу  видеть  тебя устойчивым  и основательным. Хочу, чтобы  ты  был верным. Основа верности --  верность самому себе. Чего  достигнешь изменами? Медленно  наращиваются  узлы,   что  будут  питать  тебя  жизнью,  определят направление, станут смыслом  и светом. Будто камни, складывающие храм. Разве рассыпаю  я  каждый  день  камни, чтобы  выстроить храм еще краше?  Если  ты продаешь  свое царство  ради  другого,  на взгляд,  может  быть, лучшего, ты неотвратимо утрачиваешь  что-то в  самом себе, то,  чего не найдешь никогда. Почему тебе  так тоскливо в твоем  новом  доме?  Куда более  удобном,  лучше обустроенном -- доме, о каком ты мечтал в нищете былого? Колодец так утомлял тебя, и ты мечтал  о  водопроводе. Вот он -- водопровод. Но  теперь тебе  не хватает скрипа ворота, воды, добытой из чрева земли, что вдруг отражала твое лицо, когда в колодец ныряло солнце.
     Не  подумай,  будто я не  хочу,  чтобы ты взбирался на гору все  выше и выше, шел все дальше и дальше. Но пойми, одно  дело -- ощутимая победа твоих усилий:  водоем,  которым  ты  украсил  свой  сад,  -- и  совсем  другое  -- переселение  в  чужую раковину.  Одно  дело:  непрестанное совершенствование одного  и  того же,  изукрашивание  храма, например,  или все  новая и новая листва  растущего  вольно  дерева,  другое  --  равнодушная  перемена  места обитания.
     Я  перестаю  доверять  тебе,  ибо  ты  оборвал  связь,  утратил   самое драгоценное свое достояние: оно не в вещах -- в осмысленности мира.
     Я знал эмигрантов, они всегда тосковали.
     Прошу тебя, прислушивайся к собственной душе, иначе обманешься словами. Этот  сделал  смыслом  своей  жизни  странствия. Он  меняет  пространства  и измерения,  но  я  не  скажу,  что  он  духовно нищает.  Его постоянство  -- странствие.  Другой любит  свой  дом.  Постоянство  его  -- дом.  И если ему придется, что ни день, переселяться, он почувствует себя несчастным. Когда я говорю "оседлый", я не имею в виду тех, кто больше всего на свете любит свой дом.  Я говорю о тех, кто больше  не любит дома, перестал замечать его. Твой дом --  тоже ведь неуклонное сдерживание побед, лучше всего о них знает твоя жена, она обновляет его на заре.
     Я  хочу  рассказать  тебе,  что  такое  измена.  Что ты,  как  не  узел всевозможных    связей   и   привязанностей?    Ты   существуешь   благодаря сопряженности,  связанности. Сопряженность  существует благодаря  тебе. Храм существует благодаря каждому из камней. Убери вот этот -- храм обвалится. Ты привязан  к  земле,  храму,  царству.  И  благодаря тебе  существуют  земля, царство, храм.  Не  твое  дело судить о них, как  судит  посторонний, что не привязан к ним. А если судишь -- судишь самого  себя. Здесь твоя  боль, но и жизнестояние. Я отступаюсь от того, кто отрекается от согрешившего сына. Сын его -- это он сам. Пусть разбранит его,  осудит, казня вместе с сыном самого себя, если любит его, пусть бьется с его истинами, но не ходит из дома в дом с жалобами  на него. Если отец  отступился от сына, он перестал быть  отцом, покой,  которого  он добился, сузил  поле  его  жизни,  покой  его --  покой мертвых. Я всегда считал обделенными тех, кто не знает, с  кем они заодно. Я видел, как лихорадочно эти люди искали  религию,  общину,  круг,  куда бы их приняли. Их принимали,  но единение было иллюзорным. Подлинную общность дают только общие корни.  Ты ведь  ищешь жизни надежной, укорененной, отягощенной правами,  обязанностями,  ответственностью. Ношу жизни  не  получишь,  будто носилки  с  камнями  от  прораба  на стройке. А когда бросаешь  свою ношу -- опустошаешься.
     Мне по нраву отец, который бесчестье греховного сына принимает за свое, посыпает голову  пеплом и кается. Сын  -- это он сам. Он привязан к  сыну и, ведомый им, ведет его. Я не знаю дороги, что вела бы в одну  только сторону. Если ты отказался отвечать за падения, окажешься ни при чем при победах.
     Если любишь  ту, что принадлежит  твоему  дому, ту,  что  зовешь  своей женой, а она  согрешила, никогда  не  смешаешься ты с толпой осуждающих. Она твоя, и суди сперва самого себя, ты за нее в ответе. Твоя страна в разоре? Я настаиваю: суди себя, ты -- твоя страна.
     Конечно, окружат тебя любопытствующие чужаки, и  тебе придется краснеть перед  ними.  Чтобы  освободиться от стыда, ты отмежуешься  от  грехов своей страны. Но  тебе,  как каждому человеку,  нужно  быть с  кем- то и заодно, С теми, кто оплевал твой дом? "Они правы", -- скажешь ты. Очень может быть. Но я хочу, чтобы ты  чувствовал, что принадлежишь своему дому. Отойди  от  тех, кто оплевывает.  Негоже плеваться  самому. Вернись домой и помолись.  Скажи: "Стыдно мне.  Почему  лицо  мое так изуродовали соотечественники?"  Если  их позор ты воспринимаешь как  свой собственный, стыдишься его  и терпишь стыд, ты сможешь повлиять на что-то, улучшить, облагородить. Себя  ты облагородишь в первую очередь.
     Нежелание плеваться не означает сговора с пороком. Ты разделяешь позор, чтобы  очиститься.   Отстранившийся  разжигает   посторонних:   "Вы   только посмотрите на эту смердящую гниль, но  я  к ней  не имею отношения..." С чем тут  стать  заодно?  Чужаки  ответят,  что  они заодно  с  человеком,  или с добродетелями, или с Господом. А ты -- ты говоришь слова, слова опустели, не обозначая  больше связующих нитей; чтобы  дом стал Господним,  нужно,  чтобы снизошел в него  Господь. Смиренный, что затеплил свечу, знает: свеча его -- молитва Господу. Для того, кто заодно с людьми, люди -- не слово из словаря, люди -- это  то,  за что он в  ответе. Нетрудно сказать:  Господь Бог важнее возжигания  свечей.  Но я не знаю, что  такое люди, -- я  знаю много  разных людей. Не  знаю, что такое счастье,  -- знаю счастливых  людей. Не знаю, что такое  красота, -- знаю  прекрасные творения. Не Господа Бога,  но  рвение в возжигании  свечей. И тот,  кто  желает  преобразиться, не  перерождаясь, -- суеслов с пустым  сердцем. Они не умрут и не воскреснут, ибо и умерщвляют, и живят не слова.
     Так вот, тот, кто вечно всех судит и не стал ни с кем заодно, кто вечно на  своей стороне, тот уперся в  собственное тщеславие, как в глухую  стену. Его  заботит,  как  он выглядит,  а не то,  что он  любит. Он  перестал быть связующей нитью -- стал  вещью, на которую  смотрят. Но в вещах нет никакого смысла.
     Если, стыдясь  своих домашних или сограждан, ты утверждаешь, будто  сам ты чист,  и говоришь, будто обеляешь себя ради их  чистоты, ибо вы из одного дома, -- ты лжешь. Ты сбежал из дома, как только появился недоброжелательный чужак, ты обеляешь себя -- и  только себя. И  чужаки  вправе спросить  тебя: "Раз твои такие же, как ты, где они и почему не плюются вместе с нами?" Нет, ты топишь своих в позоре и позор их пытаешься обернуть себе на пользу.
     Бывает,  конечно,  и  так,  что человек не  в силах переносить низость, пороки,  позор  своего дома, земли, царства, и он пускается в путь в поисках благородства.  Человек  этот   --  свидетельство,  что  среди  сродных   ему благородство еще существует. Значит, жива среди них честь, раз отправила его в путь.  Он  --  свидетельство,  что и  другие жаждут пробиться к свету.  Но опасна и ненадежна его попытка, душевной высоты  ему понадобится больше, чем перед лицом смерти. Он повстречает любопытствующих,  и они ему скажут: "Ты и сам такая же грязь". Если он чтит себя,  то ответит: "Такая же,  но я из нее выбрался". Судьи скажут: "Смотрите, чистые избавляются от грязи! А  те,  кто остался в ней, сами --  грязь". И ему  воздадут почести, ему лично, а не его родовому  дереву.  Он  присвоит  одному  себе славу  своих предков.  И будет одинок, как бывает одинок тщеславец или смертник.
     Уходя, ты вступаешь на  сомнительный путь.  Ибо  твои  муки совести  -- свидетельство о живой еще в твоих согражданах чести.  Но ты их всех отсек от себя.
     ...Ты  обретешь   верность,  лишь  расставшись  с  тщеславным  желанием выглядеть в чужих глазах лучше. Ты скажешь: "Я ничем не отличаюсь от них,  я думаю, как они". Да, и тебя наградят презрением.
     Но что тебе до чужого презрения,  если  ты частичка большого тела? Если можешь  влиять на него?  Если  передашь  ему  присущие  тебе  устремления  и склонности? Если оно придаст тебе чести, удостоившись почестей? Чего лучшего можно желать?
     Если у тебя есть  основания  стыдиться, не показывай  своего стыда.  Не говори  о нем. Грызи  его сам. Несварение  проходит, если  лечишься от  него дома. И понимаешь, что оно в твоей власти. Но вот у человека болят и руки, и ноги. Он ампутировал их. Он  сумасшедший. Ты можешь  пойти на  смерть, чтобы ради тебя  стали  уважать твоих сограждан,  но  не  смей  отчуждать  их,  ты отчуждаешься от самого себя.
     Хорошо  и  дурно  твое дерево. Не  все его плоды тебе по вкусу. Но есть среди них  и  прекрасные.  Слишком просто было  бы  льстить себе  хорошими и отвергать  все остальные. Не упрощай, и  хорошее, и дурное  от одного корня. Несложно  выбрать  пышные  ветки.  Отрубить  худосочные.  Гордись  тем,  что прекрасно. Но если уродства больше, молчи. Твое дело  повернуться к корням и спросить: "Что я должен сделать, чтобы вылечить ствол и ветки?"
     Чужедальнего сердцем  народ отчуждает от себя, и  сам он отчуждается от народа. Так оно бывает, и бывает всегда. Ты признал правоту чужака. И хорошо бы стать  тебе одним из этих чужих. Но ты не  родился на  их земле,  она для тебя -- смерть.
     Суть твоя причиняет тебе боль. Ты ошибся, пытаясь отделить себя от нее. Что из себя ты можешь выбросить? Болит у тебя здесь, но болеешь-то ты.
     Я отступаюсь  от  того, кто отступается  от жены, города или страны. Ты недоволен ими? Ты их часть. Ты в них часть, тяготеющая к благу. Твое дело -- увлечь за собой остальное. А не судить, глядя со стороны.
     Судить возможно двояко. Судить можешь ты, со своей стороны, судить, как судья. Но и тебя можно судить.
     Кому нужен муравейник? Ты отрекся от  своего дома и, значит, отрекся от дома вообще. Отрекся от жены и, значит, отрекся от любви. Ты оставил женщину -- тогда откуда возьмется любовь?



Антуан Сент-Экзюпери "Цитадель"
Вот вроде бы и правильная мысль, но какие аналогии приведены... с ними категорически не согласна!
Мне приходилось отступаться от родительской семьи. Ничего хорошего в этом, конечно, нет, но ради сохранения себя пришлось рвать старые связи. Не считаю это предательством.
Мне кажется(?), ты довольно прочно привязана к своим родным.

Вообще текст так написан, что вызывает немедленное желание спорить и уточнять.
Где мера? Потому что не уходить, не отделять себя от других - тоже невозможно же.

Твое дело повернуться к корням и спросить: "Что я должен сделать, чтобы вылечить ствол и ветки?"

Что делать, если нет ответа?
Всегда удивлялась, насколько товарищ феерически зануден. Попытки читать что-либо помимо "Маленького принца" мне не дались. Текст вызывает немедленное желание уснуть. =(